Возвращение к звездам

Апрель 11, 2011  |  Общество

50-летие первого полета человека в космос стало событием номер один в мире. Дни Гагарина прошли в НАСА, в России ностальгия по космосу сделалась массовой.

«И к звездам до сих пор там запускают жучек плюс офицеров, чьих не осознать получек», — иронизировал Бродский в 1977 году.

Я то время хорошо помню: общеинтеллигентским неписаным правилом было тогда насмешничать над советскими космическими проектами. Людям жрать нечего, вон уже сливочное масло в дефиците, а они по году на орбите крутятся. Якобы изучают сплавы, неосуществимые в условиях тяготения. Они что там, собираются в промышленных количествах сталь варить?!

Анекдотов о космосе были десятки, в том числе весьма остроумные. Например, полный текст предполетной речи Гагарина: «Что?! Живого человека в эту консервную банку?! Да у вас крыши ПОЕХАЛИ!» И для 70-х годов это норма — высокое обязано вызывать насмешки, пафос требует снижения.

А сегодня отдельные православные священники — например, Андрей Кураев — совершенно справедливо числят 12 апреля, наряду с 9 Мая, среди праздников религиозных. Потому что боговдохновенным и подлинно религиозным деянием можно назвать любое героическое и творческое самоотречение — а тут оно осуществилось в масштабах всей страны, едва выбравшейся из небывалых катаклизмов. И стал очевиден главный советский парадокс: невозможно построить в стране нормальную жизнь за счет отказа от титанических проектов. В России причудливым образом нарушается закон Ломоносова-Лавуазье: если где-то убавляется — в другом месте не прибавляется. Вполне возможен отказ от культуры, науки и космических экспедиций под предлогом достойной жизни, но достойной жизни как не было, так и не будет, потому что она в России не сводится к изобилию сливочного масла. Достойная жизнь — это когда ничего нет, но все чем-то заняты и потом есть что вспомнить.

Если сегодня нация может по-настоящему сплотиться вокруг какой-либо идеи, то идея эта больше всего похожа на возвращение к великому космическому проекту, к временам «Туманности Андромеды» и «Возвращения со звезд». Какова польза от предполагаемого полета на Марс, нашим людям не важно, ибо этот проект отвечает двум главным русским условиям: он, во-первых, исключителен, беспрецедентен и крайне сложен, а во-вторых, не сводится к грубой пользе.

Ради пользы наш человек палец о палец не ударит, а уж наука его интересует только тогда, когда позволяет потрясти прочее человечество или заново зауважать себя. Именно поэтому Россия отлично справляется с космическими заказами и не умеет делать хорошие стиральные машины. Скептик скажет, что космический полет был побочным следствием гонки вооружений, что ракетная техника разрабатывалась ради мирового господства, что шарашки курировались Берией и работали в них не ради всемирного триумфа, а из обычного страха. Но это тоже будет ползучей, нарочито приземленной полуправдой.

Циолковский работал не в шарашке, русские космисты мечтали о преодолении притяжения не по приказу Берии.

Мы живем в довольно мелкое время, но оно уже пронизано ностальгией, а не презрением ко всему великому. Фантастика уверенно реабилитирует советский космический прорыв и мечтает о новом союзе ученых и государственников, о приходе во власть технократов советской закваски.

Я не идеализирую 70-е, потому что помню их, но помню и то, что в любой революциипервым гибнет лучшее — то самое, во имя чего она затевалась. Россия избавлялась от коммунизма для того, чтобы ей не мешали творить и думать, а не для того, чтобы сделать науку и творчество постыдными и маргинальными за-нятиями. Полет Гагарина — повод вспомнить о том, чем советский ХХ век был в действительности, и опровергнуть ложь о том, что ГУЛАГ является непременным условием технического рывка в России. ГУЛАГ в тех или иных формах существует в России постоянно, вне зависимости от наличия или отсутствия рывков. Есть обычный фон русской жизни — и великая попытка прорваться из этого круга. «Великим событиям суждено возвращение», — писал Блок, кое-что понимавший в природе русского.

Дню космонавтики такое возвращение суждено наверняка.

Дмитрий Быков
“Профиль”